Неточные совпадения
Бурмистр потупил
голову,
— Как приказать изволите!
Два-три денька хорошие,
И сено вашей милости
Все
уберем, Бог даст!
Не правда ли, ребятушки?.. —
(Бурмистр воротит к барщине
Широкое лицо.)
За барщину ответила
Проворная Орефьевна,
Бурмистрова кума:
— Вестимо так, Клим Яковлич.
Покуда вёдро держится,
Убрать бы сено барское,
А наше — подождет!
А когда с крыши посольства сбросили бронзовую группу, старичок какой-то заявил: «Вот бы и с Аничкова моста медных-то
голых парней
убрать».
Она влетела в комнату птицей, заставила его принять аспирин, натаскала из своей комнаты закусок, вина, конфет, цветов, красиво
убрала стол и, сидя против Самгина, в пестром кимоно, покачивая туго причесанной
головой, передергивая плечами, говорила вполголоса очень бойко, с неожиданными и забавными интонациями...
Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел, так Анисья влетит, как вихрь, и отчасти фартуком, отчасти
голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет,
уберет и исчезнет; не то так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет к нему в комнату, найдет беспорядок, покачает
головой и, ворча что-то про себя, взобьет подушки горой, тут же посмотрит наволочки, опять шепнет себе, что надо переменить, и сдернет их, оботрет окна, заглянет за спинку дивана и уйдет.
Живо
убрали с палубы привезенные от губернатора конфекты и провизию и занялись распределением подарков с нашей стороны. В этот же вечер с баниосами отправили только подарок первому губернатору, Овосаве Бунго-но: малахитовые столовые часы, с группой бронзовых фигур, да две хрустальные вазы. Кроме того, послали ликеров, хересу и несколько
голов сахару. У них рафинаду нет, а есть только сахарный песок.
— Ну что ж, я пожалуй. Ух,
голова болит.
Убери коньяк, Иван, третий раз говорю. — Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: — Не сердись, Иван, на старого мозгляка. Я знаю, что ты не любишь меня, только все-таки не сердись. Не за что меня и любить-то. В Чермашню съездишь, я к тебе сам приеду, гостинцу привезу. Я тебе там одну девчоночку укажу, я ее там давно насмотрел. Пока она еще босоножка. Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!..
Кирила Петрович ходил взад и вперед по зале, громче обыкновенного насвистывая свою песню; весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае кучера закладывали карету, на дворе толпился народ. В уборной барышни перед зеркалом дама, окруженная служанками,
убирала бледную, неподвижную Марью Кириловну,
голова ее томно клонилась под тяжестью бриллиантов, она слегка вздрагивала, когда неосторожная рука укалывала ее, но молчала, бессмысленно глядясь в зеркало.
Когда туалет кончен, происходит получасовое оглядыванье себя перед зеркалом, принятие различных поз, приседание и проч. Если вечер, на который едут, принадлежит к числу «паре», то из парикмахерской является подмастерье и
убирает сестрицыну
голову.
Молодой каторжный, брюнет с необыкновенно грустным лицом, одетый в щегольскую блузу, сидит у стола, подперев
голову обеими руками, хозяйка-каторжная
убирает со стола самовар и чашки.
Тут детей и удержать нельзя было: они
убрали ей весь гроб цветами и надели ей венок на
голову.
Однажды после ужина Павел опустил занавеску на окне, сел в угол и стал читать, повесив на стенку над своей
головой жестяную лампу. Мать
убрала посуду и, выйдя из кухни, осторожно подошла к нему. Он поднял
голову и вопросительно взглянул ей в лицо.
«Профессор» стоял у изголовья и безучастно качал
головой. Штык-юнкер стучал в углу топором, готовя, с помощью нескольких темных личностей, гробик из старых досок, сорванных с крыши часовни. Лавровский, трезвый и с выражением полного сознания,
убирал Марусю собранными им самим осенними цветами. Валек спал в углу, вздрагивая сквозь сон всем телом, и по временам нервно всхлипывал.
—
Убирать самовар-то? — сладко спросила Наталья, сунув
голову в дверь.
Старуха ничего не ответила. Девка, стоя перед маленьким татарским зеркальцем,
убирала платком
голову; она молча оглянулась на Ванюшу.
Одна за другой в
голове девушки рождались унылые думы, смущали и мучили ее. Охваченная нервным настроением, близкая к отчаянию и едва сдерживая слезы, она все-таки, хотя и полусознательно, но точно исполнила все указания отца:
убрала стол старинным серебром, надела шелковое платье цвета стали и, сидя перед зеркалом, стала вдевать в уши огромные изумруды — фамильную драгоценность князей Грузинских, оставшуюся у Маякина в закладе вместе со множеством других редких вещей.
По утрам,
убирая комнату хозяина, он, высунув
голову из окна, смотрел на дно узкой, глубокой улицы, и — видел всегда одних и тех же людей, и знал, что́ каждый из них будет делать через час и завтра, всегда. Лавочные мальчики были знакомы и неприятны, опасны своим озорством. Каждый человек казался прикованным к своему делу, как собака к своей конуре. Иногда мелькало или звучало что-то новое, но его трудно было понять в густой массе знакомого, обычного и неприятного.
Трагик. Пошел ты к черту!
Уберите его! (Опускает
голову.) Где мой Вася?
Чтоб
убрать Вялова с глаз, Артамонов предлагал ему место церковного сторожа, лесника, — Тихон отрицательно мотал тяжёлой
головою...
Сюда изредка заплывали и какие-то диковинные узкие суда, под черными просмоленными парусами, с грязной тряпкой вместо флага; обогнув мол и чуть-чуть не чиркнув об него бортом, такое судно, все накренившись набок и не умеряя хода, влетало в любую гавань, приставало среди разноязычной ругани, проклятий и угроз к первому попавшему молу, где матросы его, — совершенно
голые, бронзовые, маленькие люди, — издавая гортанный клекот, с непостижимой быстротой
убирали рваные паруса, и мгновенно грязное, таинственное судно делалось как мертвое.
Матрена (качает
головой). Ох, ох, пойти
убрать, а он обсидится, сойдет это с него. (Уходит.)
Волосы свои она
убрала на этот раз, заплела их в две тугие длинные косы и перевила красными лентами; вчерашние башмачки красовались на ее крошечных, крест-накрест положенных ножках; но самые эти ножки были
голы: глядя на них, можно было подумать, что она надела темные шелковые чулки.
— Ну, погода, не дай бог! — сказал он и покрутил
головой. — Люди еще овса не
убрали, а дождик словно нанялся, бог с ним.
— То-то не помню… — накинулась на нее ее воспитательница. — То-то и горько, что не помните вы ничего, ветер у вас в
голове гуляет!.. Извольте припомнить,
убирали работу или нет? — уже крикливо закончила свою речь воспитательница.
Она умылась,
убрала наскоро
голову и села к поданному ей стакану молока, но только что поднесла его ко рту, как глаза ее остановились на кольце и сердце вдруг упало и замерло.
— Черт возьми,
голова трещит! Облом этот Митрыч в восемь часов сегодня поднял… Слушай, Сережка,
убери ты его, пожалуйста, от нас в другую комнату, я с ним, с подлецом, не могу спать.
Поддевкина и Прасковья Степановна. Поддевкина
убирает дочь перед зеркалом, охорашивает ее платье, пришпиливает ей цветы к
голове и к груди, подрумянивает ей щеки.
В самую суматоху боя Петр не теряет
головы, все наблюдает, везде отдает приказания,
убирает сам паруса, отправляет шведского кормчего в море ловить рыб, остановляет на бегу судно, правимое к эскадре, и оборачивает его назад.
Прасковья была ее старшею горничною, она
убирала ей
голову, одевала ее, смотрела за ее гардеробом, и, как старшая, отвечала за все проступки прочих.
И как-то так случилось, что, когда он полез, чтобы
убрать верхнюю полку, произошло некоторое сотрясение и десять томов Михайловского один за другим свалились с полки; один том ударил его по
голове, остальные же попадали вниз прямо на лампы и разбили два ламповых шара.
Лиза, во всем сиянии своей красоты, без всяких украшений, кроме одинокого цветка на
голове и другого у груди, сидела под древним кленом близ незатейливой беседки, которую Тони и студент
убрали гирляндами и разноцветными фонариками.
«Вот оно, что значит убить… — мелькали в его
голове отрывочные мысли. — Убить легко!.. Вот я и убил… Но зачем убил? Зачем?.. Вот тут-то и начинается самое страшное… Надо, во-первых, достать его бумажник, документы, кошелек, все ценное, все пригодится… Документы… Да за этим я и убил! — вдруг как бы только вспомнил он. — Во-вторых, надо его
убрать с дороги. А для этого надо опять идти к нему. К нему. Ни за что!.. Это-то и есть самое страшное».
В апреле месяце Ростов был дежурным. В 8-м часу утра, вернувшись домой, после бессонной ночи, он велел принести жару, переменил измокшее от дождя белье, помолился Богу, напился чаю, согрелся,
убрал в порядок вещи в своем уголке и на столе, и с обветрившимся, горевшим лицом, в одной рубашке, лег на спину, заложив руки под-голову. Он приятно размышлял о том, что на-днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку, и ожидал куда-то вышедшего Денисова. Ростову хотелось поговорить с ним.